Андрей Монастырский: «Я придумывал акции как стихи»

0 0

Андрей Монастырский: «Я придумывал акции как стихи»

Андрей Монастырский. Из серии «Высвечивания». 2021–2022. Фото: XL Gallery

Художник, поэт и гуру московского концептуализма рассказывает об эволюции акций группы «Коллективные действия», рассуждает о переживании времени и восприятии пустоты и комментирует новую серию, показанную на выставке в галерее XL

Среди эпиграфов к одному из важнейших ваших текстов — «Земляные работы» (1987) — мы находим цитаты из Пушкина, Кэрролла, «Книги перемен» и также надпись на заборе. Насколько эти четыре элемента — культурный, абсурдистский, сакральный, повседневный — сформировали Андрея Монастырского и до сих пор являются для вас важными?

Все четыре для меня важны до сих пор. В контексте времени самым важным для меня является культурный, наименее важным — «сакральный». Из всего «сакрального» мне наиболее интересен сюжет из дзен-буддизма: «Шестой патриарх Хуйнэн разрывает священные писания».

досье Андрей Монастырский (Сумнин) Художник, поэт, писатель, теоретик

1949 родился в поселке Печенега Мурманской области
1975 начал создавать концептуальные работы, объекты, инсталляции, тексты
1976 основал группу «Коллективные действия»
1980 окончил филологический факультет МГУ им. М.В.Ломоносова
2003 лауреат литературной премии Андрея Белого
2008 лауреат премии «Соратник»
2009 лауреат премии «Инновация» (номинация «Теория искусства»)
2011 представлял Россию на 54-й Венецианской биеннале
Автор-составитель томов «Поездок за город» группы КД, папок Московского архива современного искусства (МАНИ) и «Словаря терминов московской концептуальной школы» (1999). Живет в Москве

Еще…

Вы работаете в «полосе неразличения» между искусством и неискусством, где даже самые обыденные вещи и явления воспринимаются как эстетически напряженные. А вы помните, когда стали так обостренно воспринимать действительность?

С самого начала, когда я стал заниматься концептуальным искусством, с 1975 года. Мне было важно формообразовать такие фундаментальные вещи-категории, как свет, звук, расстояние, речь, появление, удаление и так далее. И конечно, все это на трансгрессивной энергии между жизнью и искусством, в полосе отчуждения между ними.

О группе «Коллективные действия» написали в последнем переиздании «Искусства с 1900 года», ваши акции анализирует Клэр Бишоп в книге «Искусственный ад» — одним словом, КД оказались прочно вписаны в историю мирового искусства. Что это значит для вас?

Эта «вписка» в мировую историю искусства очень опорна для психики, сознания. Такие вещи порождают дальние контексты жизни, дальние границы, ведь смысл мира — это движение вдаль, расширение культурного космоса, как внутреннего, психического, так и внешнего, астрономического. Это путь.

Андрей Монастырский: «Я придумывал акции как стихи»

Андрей Монастырский. «Коллаж 4» из серии «Коллажи». 2019. Фото: Shaltai Editions

Вы проводите акции по сей день. Они как-то эволюционировали с середины 1970-х?

Очень изменились соответственно историческому контексту и психофизическому состоянию. Раньше была молодость и были силы для физического преодоления больших пространств, а теперь, в старости, преодолевается только время, причем само собой, автоматически, как у всех. Впрочем, одно из пониманий времени как дальних границ пространства (где время и пространство постоянно переходят друг в друга, создавая непрерывную событийность) тоже дает почву для интересных эстетических созерцаний и приключений на пути.

Может ли акция быть неудачной? И есть ли смысл повторять ее, если что-то пошло не так?

Вполне может быть. У меня даже есть такое эстетизированное понятие, как «эстетическая накладка» (ошибка), но мы ее в своей практике осознанно использовали как художественное событие в следующей акции, после ошибочной. Но сюжеты акций мы никогда не повторяли. Это всегда одноразовые события. Как стихи: их можно читать сколько угодно раз, но написать можно только однажды.

А как вы придумываете акции?

Лично я придумывал акции как стихи. Я ведь начинал как поэт и считаю и акции поэтическими произведениями по типу древнекитайских стихов. А наши тома «Поездок за город» — это литература, большой роман-травелог.

Андрей Монастырский: «Я придумывал акции как стихи»

Андрей Монастырский. «Золотые линии». 2006. Фото: Vladey

Ваши акции носят кулуарный характер. И если в 1970–1980-е это объяснялось, в частности, конспиративным характером самого неофициального искусства, то почему и сейчас они такие (как-то вы говорили, что присутствовать должно не более 15 человек)?

По той же причине акций как стихоподобных психособытий в хорошем смысле слова. Не буйном, а камерном. Большие скопления людей мне представляются все же чем-то психиатрическим, орнаментами бреда типа парада физкультурников на Красной площади. Конечно, это шутка, но не только…

В романе «Каширское шоссе» вы описываете опыт собственного пограничного психического состояния, разрушения сознания. Но у вас это шло изнутри, на фоне увлечения аскетическими практиками, а сегодня мы видим коллективное помешательство и депрессию, вызванные внешними событиями. Как с этим справляться, в том числе через искусство?

Это было не разрушение сознания, а его расширение. Конечно, с неизбежными травмами и аберрациями. Будда считал аскезу идиотической практикой. Прикоснувшись к ней, я тоже теперь это понимаю именно так.

Да, сейчас все складывается очень буйно, разыгрывается сюжет фильма «Обитель проклятых» по рассказу Эдгара По «Система доктора Смоля и профессора Перро». Что сказать? Спасайся, кто как может! Что и происходит.

Нынешняя ситуация как-то сравнима для вас с той, когда вы начинали заниматься поэзией и искусством и вам пришлось пережить допросы, обыск?

Ну нет. И тогда эти преследования были не по поводу занятий поэзией и искусством, а связаны с моим участием в демонстрации на Пушкинской площади в 1967 году. Мне было тогда 17 лет. С тех пор я и сторонюсь социополитических приключений и активностей в любых формах.

Андрей Монастырский: «Я придумывал акции как стихи»

Андрей Монастырский. Из серии «Высвечивания». 2021–2022. Фото: XL Gallery

Ваша новая фотосерия «Высвечивания» на выставке в галерее XL вполне позволяет ощутить эффект акций. Ты движешься вдоль длинного ряда фотографий, в которых по сути ничего не меняется (просто городская жизнь идет своим чередом), и вдруг появляются золотые констелляции, какие-то фантастические артефакты в небе… Они воспринимаются очень явственно, как настоящие события. При этом действительные события сегодняшнего времени — фатальные и остро всеми переживаемые — разворачиваются «вне» фотографий, на уровне дат в уголках. Так что же все-таки призвана высветить эта серия?

То, что жизнь нам дана в режиме «прохода», что мы в ней в роли прохожих мимо всего. Так устроена сансара. Но в ней есть просветы. То есть сансару можно понимать (пусть и мечтательно) как «земляные и строительные работы», в результате которых будет построен мир «Роботов зари» Айзека Азимова или что-то в этом роде, когда не будет жизни как страданий, болезней, старости и смерти. Ведь заря — это событие на небесах.

Для вас важна категория пустоты. Недаром многие акции КД проводились на природе — в местах, очищенных от визуального шума, как то же Киевогородское поле. В новой же серии местом действия служит город, полный прохожих, вывесок, мусора. Почему для вас стало важным поработать не только с пустотой, но и с полнотой, причем городской?

Пустота пустоте рознь. Я всегда имею в виду не бытовую пустоту, а шунью мадхьямики в буддийском учении о пустоте: иллюзорность всего, что наполняет вечное и бесконечное пространство, его пустоту, как и иллюзорность всех наших (и не наших) мыслей, которые наполняют бесконечный и вечный ум (сознание). На этих всегда появляющихся и всегда исчезающих, как поток сновидений, «наполнителях» строится иллюзорность наших «я». А городская часть маршрута на пути за город по своей пустотной сути ничем не отличается от его загородной части. Это тоже интересная эстетическая трансгрессия, как и трансгрессия между жизнью и искусством, где мы всегда работали и работаем. «Городскую полноту» я понимаю как энергичное и фактурное экспозиционное знаковое поле, и оно всегда меня интересовало.

А что это за практика «он-каваривания» (по имени японского концептуального художника Он Кавары, который фиксировал время и даты), к которой вы обращаетесь на выставке?

«Он-кавариванием» я занимаюсь очень давно. У меня есть серия, еще не законченная, видеосъемок из окна квартиры, в которой мы в 1980-е годы делали серию акций «Перспективы речевого пространства». Я уже сделал 114 видео. Это просто сезонные съемки из окна с разными вставками и комментариями. Это работа со временем, а не с пространством, как было в КД раньше. Это чисто возрастное, такая фактография самопротекания жизни, когда уже нет сил лазать по деревьям.

Андрей Монастырский: «Я придумывал акции как стихи»

Маша Сумнина. Лист из графической серии «#НРЗБР». 2022. Фото: XL Gallery

Среди ваших учителей вы называли Джона Кейджа и Илью Кабакова. А в ком из современных художников живет уже ваша ДНК?

Не знаю, честно говоря. Мне близки многие акции Андрея Кузькина — это что касается акционности в искусстве. Но сейчас вообще (я так вижу, во всяком случае, что, конечно, не объективно) в совриске времена темные, как и вся наша современность последних лет. Редко что проблеснет интересное. Но я слежу, всматриваюсь с любопытством.

Контекст Маша Сумнина Художница

Дочь Андрея Монастырского. С 1999 года работает в арт-группе «МишМаш» вместе с мужем Мишей Лейкиным. На выставке «Высвечивания и неразборчивое» каждый из художников по-своему документирует реальность. Маша Сумнина рисует предметы, которые «перестали быть на себя похожи», так же как слова, которые ныне не значат того, что прежде. На рисунках — объекты, в которых смутно угадывается что-то знакомое, но все же ему не соответствует, и подписи, которые, если и были когда-то ясными, то теперь размыты до нечитаемого.

Еще…

На открытии нашей с Машей (Маша Сумнина.— TANR) выставки композитор Владимир Мартынов подарил мне свою «Книгу перемен. Часть 2». На меня она произвела сильное и неожиданное впечатление именно как произведение совриска. Чрезвычайно трансгрессивное произведение с черной растопыренной ладонью на обложке, как на пещерных рисунках-отпечатках 65-тысячелетней давности и одновременно как в детской присказке-страшилке про черный дом, черную лестницу, черную комнату, черный стол с черным гробом на нем и с выскакивающей из него черной рукой. В конце 500-страничного блока эта рука становится белой. Что вселяет надежду. 

Источник: www.theartnewspaper.ru

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован.